Почему во Владивостоке деревья обрезают до состояния столбов, а в Москве нет? Как понять, что дерево приболело, но поправится – надо лишь подлечить, а не сразу пилить под корень? И что делать, если зелёное, здоровое на вид дерево, в сильный ветер упало на вашу машину? Об этом мы поговорили с арбористами. Это городские специалисты, которые работают на территории урбанизированной среды. Они не мыслят, как лесоводы, гектарами и массивами – им важно каждое дерево.
Граб в Покровском парке
Нашим пациентом стал внушительный граб сердцелистный – его густая крона нависает над центральной площадкой Покровского парка. Тихоокеанская команда арбористов работает на многих общественных пространствах города, и здесь тоже.
– А какое дерево самое старое?
– Тут – не знаю, – говорит руководитель Тихоокеанской команды арбористов (ArboPasific) Андрей Раздоров. – А вообще в крае мы нашли 200-летний дуб, человек, собственно, ради него купил участок. Где-то полтора метра в диаметре, наш, монгольский. Он невысокий, метров 12. К такому подходишь, и поздороваться хочется.
В городе деревья так долго не живут – слишком большое антропогенное воздействие. Кроме прочего, это сказывается на иммунитете. Плюс враги – грибы и паразиты.
В Покровском парке глубокого обследования арбористы не проводили – не было у администрации такой потребности.
– Но мы идём к этому. На Луговой, где открывают креативный кластер, привели в порядок шесть возрастных деревьев: изучили, составили акт обследования. Хотим сделать цифровые паспорта, установим на каждом QR-код. Можно подойти, посмотреть на сайте, когда работы проводились, что за порода, чем ценна, возраст, и как за ним дальше будут ухаживать. Надеемся распространить такое на общественные пространства. Чтобы люди понимали ценность каждого дерева.
Сквозь листву граба едва виден чёрный канат. Это часть системы стабилизации деревьев. Часть кроны стала нависать над площадкой парка. Можно спилить, а можно оставить жить. Укрепление стволов и ветвей защищает дерево от раскола и падения. Дерево растёт, увеличивается в диаметре, и арбористы следят за этим. Это часть ухода.
– Видите, петля наверху? Это контрольное кольцо. Приезжаем раз в год на диагностику, но не поднимаемся. Оценка визуальная – бинокль и глаза. Кольцо на прежнем месте – значит, система не сильно расширилась и не сузилась. И благодаря колечку у дерева есть 15-20 лет на расширение. Оно растёт и не поглощает систему стабилизации.
Обследование дерева – это сначала осмотр, и только после подключается аппаратура. Так что – смотрим. На несведущий взгляд пациент неплох – могуч и зелен.
– Всё самое интересное внизу. Видите, у земли дупло? Первый признак, что структура внутри нарушена. Есть [грибы] трутовики – это сапрофиты, разрушающие древесину. Наши главные враги. Если видим такое, автоматически третья категория: дерево сильно ослаблено. Следующая будет усыхающая. Скорее всего, здесь внутреннее поражение структуры ствола в основании.
Смотрим наверх – уклон на зону пребывания людей. Неравномерное, неестественное развитие ствола. Дерево должно быть, как рисовали в третьем классе. Упрощённо, но правильно. Наросты, неестественные расширения – значит, внутри происходят какие-то процессы, и дерево пытается протянуть соки по новым тканям. То же самое трещины и разломы. У него отвалилась ветвь: стрессовый признак, говорящий о нарушении внутренней структуры.
– Но это не значит, что его нужно спилить, – говорит Андрей Раздоров. – Дерево показывает, ребята, я немножко заболел, надо что-то делать. И вот, видите, – у нас джек-пот [участок на стволе выглядит подмокшим]. Это подтек экссудата – главный признак бактериальной водянки. Она вызывается патогенными бактериями, поражающими сосудистую систему. Для возрастного дерева это не критично, но ещё один фактор того, что дерево слабеет.
Выше, у ветки – «воротник» из коры. Острая V-образная развилка очень опасный признак: идёт гниль, дерево не плотно прирастает, есть опасность разлома. С грабом можно работать, но для окончательных выводов нужно внутренне обследование.
Заключение делается после камеральной обработки данных, обычно день в день. А потом, говорит Андрей, они ещё консультируются с коллегами, когда что-то смущает:
– Почему мы так к этому относимся? Спилить может каждый. А сохранить и знать, что дереву будет хорошо и оно будет безопасным – мне кажется, главная задача арбориста.
ЭКГ для дерева
Перед стабилизацией и лечением нужно понять, стоит ли дерево таких усилий. И здесь появляется резистограф. Технология старая, но нынешние аппараты по сравнению с первачками – как небо и земля. У арбористов есть бурав Пресслера. По сути это резистограф 40-50-х, извлекающий из ствола керн – тонкий цилиндрический образец в виде столбика. Можно посмотреть на цветность, структуру, определить годичные кольца.
Старые аппараты тяжелы и объёмны, а Тихоокеанская команда арбористов работает с их шестым поколением. Говорят, ближайший такой в Чите, а вообще в стране их одиннадцать. Купили бэушный в 2022-м за 2,5 миллиона. Тонкое гибкое сверло имеет длину 500 миллиметров (50 сантиметров). И на каждый миллиметр аппарат делает 100 электроизмерений. Можно понять до макроскопических моментов, насколько ушла гниль либо же дерево защищается. И сделать выводы – стоит ли его содержать, ухаживать, подкармливать, обслуживать. Или признать: физиологические функции утрачены, надо спилить.
Прибор поверенный – есть ежегодный протокол испытаний в федеральном метрологическом центре.
Входя в ткань дерева, аппарат считывает её. Здоровая древесина сильно сопротивляется вращению сверла, гнилые участки – слабее. Электроника в реальном времени фиксирует нагрузку, данные передаются на бумажный и электронный носитель. Длинная лента появляется тут же, пока старший арборист Николай Бурцев проходит сверлом по стволу, и выглядит как результаты «человеческой» ЭКГ: всплески чередуются с провалами. Пики – плотные здоровые кольца, ямы – дуплистая гниль или мягкие слои.
Большой плюс для граба – резкие переходы на ленте. Значит, созданы барьеры между гнилой древесиной и плотной. Дерево не угнетается, оно зелёное. Да, проблемы есть, но его нужно и можно сохранить. Оно не аварийное, но может быть небезопасным.
Николай Бурцев вытаскивает сверло – следов в стволе не видно. Прокол так мал, что растение легко затягивает его смолой или соком без риска заражения грибком. Исследование занимает пару минут, а результат виден сразу.
Самое действенное, считают арбористы – старая добрая поверхностная обработка.
– У нас есть корневые инъекции, это такая мотопомпа, система ирригации высокого давления. Все забывают, что массивные деревья такие же, как маленькие. Их можно поливать, подкармливать, за ними можно ухаживать. Лучшее лечение – профилактика. И мониторинг. Мы можем похвастать, Тихоокеанские арбористы одни из лучших.
– Вы одни такие умные во Владивостоке?
– Есть альма-матер, Ботанический сад [институт ДВО РАН]. Я не могу конкурировать с кандидатами и докторами. Наш плюс – большая практика, но все деревья уникальны. Невозможно быть самым умным. Написано много чего, но теория не всегда бьётся с практикой. Мы насмотрены в практической части, а по физиологии и химии обращаемся за помощью. Лечили недавно сосны, помогал Ботанический сад. Знаем, как наносить препарат знаем, но концентрация для нужного эффекта – их направление.
Гнилые стволы и убивающая обрезка
Метрологическая аттестация позволяет арбористам выступать экспертами. В недавний сильный ветер во Владивостоке упало много деревьев.
– Да, аварийных достаточно, но люди не могут этого определить. Считают, если зелёное – точно живое. А это совсем не так. Мы в ноябре удалили дерево, привезли на базу. В апреле оно зацвело. Бревно. Просто потому что было накопление питательных веществ. Зелёное ещё не значит безопасное. Когда дерево падает на чьё-то имущество, люди хотят возместить ущерб. Обычно им говорят, растение хорошее, просто форс-мажор. Здоровое дерево не упадёт даже при сильном ветре. Сейчас у нас два суда, мы встали на сторону истца – там действительно аварийные деревья. Теперь выясняют, чей это участок.
Главное в экспертизе – не разрушить предмет экспертизы, говорит Андрей Раздоров.
– Дерево обычно стараются побыстрее убрать. Мы говорим клиентам – фотографируйте не машину, это работа оценщиков и полиции. Снимайте дерево. Важно не то, что лежит, а откуда это. Место слома. Если упало целиком – есть пень. Гниение долгосрочно – минимум пять лет. Его должен был кто-то увидеть, за этими должны были следить. Если нет – балансодержатель виноват.
Часто к гниению дерева приводит его неправильная обрезка. И не только на городских улицах. Даже в частных, небедных домах, люди просят «омолодить» дерево столбованием: у дерева удаляют все ветви и оставляют голый ствол.
– Многие говорят – хочу вот так. Но дерево начнёт усыхать и гнить, про так называемую столбовую омолаживающую обрезку мы говорим – убивающая. И следующие три года человеку придётся обращаться либо к нам, либо к кому-то ещё. Лучше сразу объяснить: или санитарная обрезка, или, если уж оно так не нравится, давайте не будем его мучить, удалим, и вы сэкономите.
– Но ведь у нас в городе так омолаживают?
– Да, это несовременно, физиологически неправильно, но выгодно, можно так сказать. Я могу понять администрацию и ограниченные возможности. То, что деревья создают угрозу – однозначно, каждое дерево в городе потенциально опасно. На два-три года пространство делают безопасным, а потом растение начинает гнить. И опять становится опасным. Всем плохо – дереву, людям, которые смотрят на это, администрации, которой приходится снова тратиться. В Москве, и не только там, омолаживающая обрезка запрещена.
Как приходят в арбористы
В стране профессия появилась с 2014 года – она официально состоялась, когда начали выдавать сертификат. Но её нет в перечне профессий. В Америке арбористы работают больше ста лет, там действуют огромные компании. У нас арбористов чаще относят к верхолазам, промышленным альпинистам, хотя это совершенно разное, говорит Андрей Раздоров.
– Нас мало, арбориста тяжело воспитать. Это должен быть экстремал, который любит наверху поболтаться с большой пилой, и при этом плотно дружить с ботаникой.
Пациенты арбористов – массивные деревья. Арбористика (arbor на латыни дерево) включает широкий спектр – от посадки до лечения и удаления. В отличие от лесоводства, здесь ухаживают за конкретными растениями.
Профессия в нашей стране ещё в подростком возрасте, и вряд ли кто из сегодняшних арбористов мечтал о ней со школы. Андрей Раздоров заканчивал ростовский строительный университет, потом служил офицером в Приморье и решил здесь остаться.
– Мне понравились деревья, хотя это тяжёлая и грязная работа. Их часто доводят до того, что – только удалять. Тогда приходит доктор «Штиль» или доктор «Хускварна» [бензопилы]. А это должна быть крайняя степень вмешательства.
Работать с деревьями Андрей Раздоров начал с 2017 года. Сначала был в Ялте на арбофестеа, затем в Москве и Петербурге. В 2021-м создал ИП. Он ещё и преподаёт – садово-парковое и ландшафтное строительство в ВВГУ:
– Мы в этом году формируем курсы повышения квалификации, где как раз мониторинг и обследование аварийных насаждений. Для управляющих компаний, экологов, специалистов. Хотим, чтобы все понимали – это можно и нужно делать. Породный состав в Приморье уникален. И не ценить это, сносить огромные деревья просто в столбы, нельзя. Хочу сказать, чтобы люди больше ценили этих ребят – я сейчас про деревья. И почаще смотрели вверх. Там много интересного.
