Ольга Аристова родилась во Владивостоке, а выросла в Находке. В своё время она создала здесь проект «Кот Бродского» – книжный стендап, который помнят до сих пор. А ещё она искала решения для молодёжной библиотеки «БУК». Название – тоже её. Потом – работа в Москве, в частности, креативным менеджером издательства «АСТ». И в столице тоже был «Кот Бродского». Сейчас Ольга живёт в Ереване. Свою первую книгу «Раз, два, три – замри» Ольга представляла во Владивостоке. Герои её романа живут в Находке. Под Новый год выяснилось, что он вошёл в список «Переделкино рекомендует» – это сообщество считают главной писательской резиденцией страны.
«Три подруги-школьницы живут в Находке – на самом южном краю России, где близость к морю и порту даёт обманчивое ощущение свободы. Нулевые в Приморье – время пацанских разборок, безденежья и стихийной рыночной торговли. Взрослеть тут не очень-то безопасно. Но на стороне девчонок – сила юности, приправленная запахами крабовых чипсов, водорослей и импортного шампуня с дыней. Выплыть из мутной глубины им поможет дружба, но только если удастся её сохранить. Захватывающий и жуткий роман о взрослении на востоке неуютной страны. Ольга Аристова препарирует подростковость – так ловко и точно, что любая читательница узнает себя в одной из героинь, а может быть, и в каждой», – написано на обложке книги «Раз, два, три – замри» Ольги Аристовой.
Находка
– Я родилась во Владивостоке, в шесть лет мы переехали в Находку. Родители посчитали, что растить ребёнка в этом городе будет спокойнее. Они до сих пор живут там.
– Находка сильно изменилась?
– Вообще нет. Ну, что-то построили, что-то развалилось. Ощущение заброшенности от города всё то же.
– Наверное, вам сейчас уже не хотелось бы жить в этом городе. Вы из него «выросли», да?
– Будь такая возможность, не теряя работу, остаться хотя бы на год в Приморье, я бы за неё уцепилась. Я очень скучаю по дому: по Находке и Владивостоку. Несмотря на то, что повсюду полуразрушенные старинные дома, которые не реставрируют, несмотря на битый асфальт. Видно, что за городами не так хорошо ухаживают, как могли бы. Но это всё равно очень родное. Я еду по Владивостоку или по Находке и вижу все эти сколы, все эти шероховатости. И они мне нравятся. Я их прям люблю, всегда любила. Я ведь жила в Владивостоке ещё до саммита и прекрасно помню серый и облупленный город. И он всё равно для меня родной.
– А Москва стала родной?
– Нет, конечно. Скорее всего не успела − я прожила там всего три года. И даже если бы прожила дольше: Москва больше про комфорт, чем про любовь. Она как очень удобный, прибранный номер отеля: матрас мягкий, одеяла чистые, в ванной флакончики свежие. Внутри она, наверное, другая, но мне не хватило времени это разглядеть. Я переехала прямо в ковид, и первый год Москва для меня была просто видом за окном. А потом была динамичная и сложная жизнь, чей маршрут лежал только по центральным улицам и в подворотни сворачивал редко.
Владивосток
– После школы вы уезжаете из Находки, поступаете в университет во Владивостоке. Не доучиваетесь, идёте работать. И через некоторое время попадаете в библиотечную систему.
– До этого я поработала в магазине CD-дисков, тогда ещё такие были. И параллельно начала делать литературные мероприятия.
– Сама по себе?
– Сама. Сначала поэтические, я их делала кросс-медийными. Сочетала со стихами выставки фотографий, какие-то андеграундные музыкальные концерты и так далее. Это были такие мини-фестивали. Всё началось с того, что меня пригласили в один арт-проект как помощницу организатора, и после этого он начал меня везде рекомендовать.
Ещё в университете я тесно общалась с тусовкой филологов и старалась участвовать в их движе. У меня была подруга Лена Боровик – позже она преподавала литературу в ДВФУ. Лена делала поэтические постановки – сложные, полутеатральные проекты. Её идеи невероятно меня вдохновляли. Поэтому позже я создала паблик, посвящённый стихам местных поэтов. Мы с подругой Кристиной Александровой читали и публиковали стихи поэтов «Серой лошади», например. Старались заниматься таким поэт-просветом. Потом я привозила известного сетевого поэта и сделала так, что о нём говорил весь город. После этого городская администрация пригласила делать литературный конкурс «Шум прибоя». Руководила им год или два. Меня подали на премию «Есть за что», она тогда впервые проводилась. Победила, на меня обратил внимание Сергей Соловьев – он возглавлял городскую библиотечную систему. Так я и оказалась в библиотеках.
Библиотека мечты
– Вы были автором концепции библиотеки «БУК». Что вы вкладывали в неё? Всё ли сложилось? Какой, по-вашему, должна быть современная библиотека?
– У меня есть фантазия – нахожу мецената и строю во Владивостоке лучшую библиотеку в мире. Я вообще очень верю в важность доступного чтения и часто мысленно создаю библиотеки мечты перед сном. В 2013 году, когда Сергей Соловьёв сказал, что одно из первых моих заданий – концепция первой на Дальнем Востоке молодёжной библиотеки, я была огорошена. Мне было 23 – я сейчас на людей этого возраста смотрю как на детей: силы есть, моторчик есть, а опыта мало. Но, с другой стороны, я была невероятно заряжена этой идеей. Моя концепция была довольно простая – библиотека как антикафе. Суть антикафе в атмосфере открытости, дружелюбия, сотворчества. Антикафе, запущенные в те годы во Владивостоке, были светлыми, тёплыми пространствами. И очень контрастировали с сумрачными, тесными городскими библиотеками, где недовольные бабушки угрожали новым читателям штрафами за просроченные книги.
Концепция строилась вокруг пространства, где люди станут не только читать. Важно было, чтобы хотелось провести в библиотеках время. Поэтому мы надеялись сделать при «БУКе» небольшое кафе, чтобы люди, попивая кофе, могли полистать книги. Однако из-за разных ограничений эта идея так полностью и не воплотилась в жизнь. Впрочем, многое получилось − благодаря команде Concrete Jungle.
Я была с ними знакома – мы с Феликсом Машковым из Concrete Jungle ездили вместе в Москву на образовательную программу при музее «Гараж». Когда встал вопрос, кто создаст архитектурный проект для первой на ДВ молодёжной библиотеки, я просто пошла к ребятам и сказала: вот, хотим сделать библиотеку мечты. Они мне – а мы всегда мечтали сделать библиотеку.
– Говорят, вы придумали название? Обычно библиотеки имени кого-то, и всё на этом. А тут – «БУК».
– А с названием вышло так. Хотелось, чтобы оно было нейтральным и не отпугивало молодых людей. Я перебирала разные варианты, и все казались слишком надуманными. Позвонила Феликсу: какое дерево вы используете? – Бук. Думаю, идеально: это и про наполнение библиотеки, и про материал, и про суть. Такое освежающе короткое и при этом говорящее название. Хотелось, чтобы хорошо ложилось на слух молодым людям, для которых эта библиотека и была. Это сработало, была невероятная посещаемость именно молодёжи.
Как не возненавидеть книги?
– Вы в одном из интервью сказали, что у нас плохо преподают литературу. А как нужно? Что важно в первую очередь?
– Говорить с детьми об их чувствах на уроках литературы. Дело в том, что префронтальная кора − зона, отвечающая за саморефлексию и аналитическое мышление, − продолжает созревать примерно до 23-25 лет. Именно поэтому в детстве и подростковом возрасте восприятие мира преимущественно эмоциональное. Я говорю это и на основе исследований, и после пяти лет работы с подростками: книги в этом возрасте читаются прежде всего через чувство, а не через критический анализ.
Классику дети могут читать и понимать, но не так, как условно хочет система. Система хочет, чтобы они говорили: Лев Толстой великий писатель, Александр Пушкин – солнце русской поэзии. Но это же пустые слова, для ребёнка они ничего не значат. Для него имеет значение только то, что он почувствовал при чтении. Детям нужно позволить высказывать эмоции по поводу прочитанного – несогласие, негодование, непонимание. А школьной системе неважно, что мы думаем и (не) понимаем. Этот разрыв колоссальный, и в нём причины нелюбви к чтению. В школе нам показывают: или ты читаешь «правильно», или с тобой что-то не так.
Помню, как в старших классах пришла новая учительница по литературе, которой было действительно интересно, что мы думали. Ко мне сразу вернулась любовь к классике, и за 10-11-й класс я прочла всё, что не читала до этого из программы. Это был настоящий спринт – по четыре не самых простых книги в неделю. С таким темпом я не успевала отрефлексировать прочитанное, зато окончательно влюбилась в литературу. Даже написала лучшее в школе экзаменационное сочинение – так и говорили после проверки работ.
«Кот Бродского»
– Я так понимаю, книжный стендап, который вы придумали, это ещё и способ показать, как можно читать книги и говорить о них. У вас подростки рассуждают о литературе.
– На самом деле разговор о книге – это всегда разговор о ценностях и взглядах. Взрослые часто забывают, что у детей тоже они есть, и что им тоже нужно пространство, чтобы делиться своими мыслями, валидировать их. Именно такое пространство открытого диалога мы создали на нашем книжном стендап-шоу. И к нам сразу потянулись сотни школьников. Первое, что я заметила, – это жуткие тиски, мешающие детям свободно говорить. Мы с коллегами работали над тем, чтобы эти тиски разжать или хотя бы ослабить. Мы говорили каждому ребёнку: ты ценен, твоё мнение важно, мы тебя слышим, ты нам интересен. «Даже если тебе не нравится книга, это никак не умаляет тебя в наших глазах». И когда дети наконец-то ощущали себя в безопасности, они начинали говорить и формулировать совершенно по-другому.
– Как это происходило?
– Во-первых, подростки удивительно быстро связывали прочитанный текст со своим личным опытом. Это позволяло им написать хорошие шутки, ведь один из важных столпов стендапа – саморефлексия. Во-вторых, они учились критиковать не через «фу, автор дурак», а используя аргументы и примеры из жизни. Конечно, перед этим мы много с ними занимались: мы внутри нашего проекта «Кот Бродского» делали бесплатную школу книжного стендапа, и первое наши специнтенсивы длились месяц. Затем мы увеличили продолжительность до двух.
В Москве «Кот Бродского», точнее, «Книжный стендап», работает до сих пор. Когда я уезжала из столицы, нашла кураторку – Анжелику Зубову. Она ведёт проект по-своему, не так, как его вела я. Но он живёт, и это главное.
«Раз, два, три – замри»
– Вас в 21-м году звали в британский Эдинбург преподавать в школах книжный стендап. Сложный выбор – но может, тогда и не было бы книги…
– Я до сих пор не знаю, рада я, что тогда испугалась ответственности и никуда не поехала, или наоборот. Но книги бы тогда точно не было. По крайней мере так скоро. А ведь я носила идею романа «Раз, два, три – замри» годами. Ещё в 20 лет я задумалась, что хотела бы написать серию рассказов о моём детстве, но тогда мне не хватило писательских инструментов, чтобы сделать это хорошо. Первый рассказ я написала на основе одной из самых сложных историй моего детства: о девушке, с которой нас связала странная, немного неравноценная дружба – она считалась крутой на своём районе, а я была тихая и стеснительная, – которая быстро свелась к алкоголю и наркотикам в стрёмной компании. Я сбежала из той компании, а подруга спустя всего год сгорела от передоза. Этот случай заставил меня много думать о жизни подростков, о том, насколько они уязвимы. О роли взрослых и о том, способны ли они защитить. Но первый набросок текста был... просто наброском. Угловатым набором напыщенных слов. Я отложила его в стол и решила ещё раз попытаться позже.
В итоге я не раз возвращалась к этому тексту. Пошла в литературную школу, организованную писательницей Евгенией Некрасовой и филологиней Алесей Атрощенко. Когда текст наконец-то стал звучать уверенно и хорошо, я принялась выписывать из себя остальные истории. Планировала сборник рассказов, но мы с дорогой редакторкой Юлей Петропавловской решили – лучше роман. И это был для меня большой вызов. Я очень боялась, что не справлюсь, что текст получится слишком ломаным, размытым.
– На портале «Литресс» какая-то девушка оставила отзыв: «Понравилась книга, но не знаю, кому бы могла её посоветовать».
– Да, а ещё она добавила «посоветую её, как в эпиграфе, всем девочкам из провинции, чьё детство прошло на улице». Этот эпиграф не случаен, я действительно именно так вижу читательниц, для которых в первую очередь написана эта книга. Когда я была подростком, меня раздражало, что в книгах главные героини или невероятно умные, или сногсшибающе красивые, или ещё каким-то образом очень особенные. Книг про девочек, которым нечем особо хвастать и с которыми происходят не чудеса, а вполне обыденные бытовые злоключения, как будто не существовало в природе. Конечно, сейчас таких книг становится больше стараниями крутых независимых детских издательств вроде моей любимой «Поляндрии», «Самоката», «Розового Жирафа» и других, но нужно ещё больше. Чтобы каждая девочка про подростков прочитала, например, «Калечину-Малечину» Евгении Некрасовой, и знала, что не одна она в этом мире катится-колошматится. Моя книга, хочется верить, тоже может подарить читательницам, проживающим сложные годы, чувство видимости и принятия. Хотя мою книгу вряд ли можно назвать лёгким чтением, я мысленно обнимаю каждую девочку через строки.
– Наверное, я сейчас говорю какие-то штампованные вещи, что книга – попытка помочь молодым людям в какой-то мере разобраться в себе.
– Боюсь, разобраться в себе, если имеется в виду выстраивание моральных ориентиров, книга не поможет. В «Раз, два, три – замри» нет хороших персонажей, нет морали, нет ответов, что правильно, а что − нет. Но зато в ней много любви. Я писала моих непростых героинь живыми и настоящими, они могут невозможно бесить, вызывать злость и негодование. Но, как я уже не раз слышала от читателей, их сложно не полюбить. Для меня эта книга о том, что дети не должны быть идеальными. Дети должны быть любимыми, и тогда даже самая жестокая улица их не разрушит.
Снова Находка
– Вы погрузили героев в определённое место. Это Находка. Для вас важна локация? Для чего это было сделано?
– Есть такое спорное писательское правило: пиши о том, в чём разбираешься. Мне кажется, я неплохо разбираюсь в том, что такое быть девочкой-подростком в маленьком провинциальном городке. Находку, конечно, я взяла не случайно, хотя ради узнаваемости для столичного читателя было бы проще взять Владивосток. Но мне важно было показать вот этот контраст между ожиданиями от жизни и реальной жизнью, с которым сталкиваются девочки из небольших городков. Когда телевизор и радио обещают тебе мальчиков-тимберлейков и облака блёсток, а на деле у тебя только грязный падик и озабоченный старший брат.
Поэтому Находка идеально подходит для истории, построенной на контрасте. В юности я часто задумывалась, насколько сюрреалистично соседствуют невероятной красоты природа и вот эти мерзкие гоповатые пацанчики/мужички. Этот контраст я постаралась передать в книге через прыгающий с регистра на регистр язык и через ностальгическое описание города моего детства, где море и сопки соседствовали с кровью на асфальте.
Дело в том, что рядом с Находкой находилась зона с заключёнными, и это не могло не сказаться на городе. Нулевые у нас мало отличались от девяностых: в каждом районе был смотрящий, были свои бандитские группировки, жизнь по понятиям. И это не была какая-то отдельная жизнь, криминальная реальность всё время проникала в обыденную жизнь. Например, однажды в школу привезли тело мальчика, который мне когда-то нравился. У него было 17 ножевых. А мои одноклассники хвастали на переменах, как избили очередного одинокого прохожего в проулке до полусмерти.
Кстати, такой контраст очень характерен для подросткового восприятия. И этим тоже Находка мне показалась более подходящей для подростковой истории – всё в ней такое выкрученное, контрастное, абсолютно не сочетающееся.
Как издать книгу
– Вы в Москве работали в издательстве «АСТ». Расскажите об этом.
– Я курировала просветительский проект по продвижению культуры чтения на подростковую аудиторию. Создала подростковую редакцию – они стали лицами проекта. Мы записывали подкасты, смешные обзоры классики, короткие видео и видео с популярными блогерами, мы делали даже целое шоу пересказов новинок издательства.
– Сложно сейчас издать свою книгу?
– Изданная книга – это всегда про упорство и немножко про везение. У современных авторов как будто больше возможностей, чем, например, было 10 лет назад. Но это всё ещё тернистый путь, который нужно пройти. На что нужно обратить внимание: издательские опен-коллы – публичные конкурсы, победителей которых издают. Многие издательства проводят опен-коллы раз или несколько раз в году. Например, во Владивостоке живёт девушка, которая победила в опен-колле Clever Books, и её подростковый роман издали. Современные писательские курсы также работают как лифт для начинающих авторов. Конечно, участие в таких курсах не гарантирует моментальную публикацию романа, однако здесь можно заручиться контактами, найти поддерживающее комьюнити и даже впервые издаться – с короткой прозой.
Короткая проза – это не только набирающий сейчас популярность формат текстов, но и хороший трамплин для авторов. Когда у тебя есть публикации, даже пусть в небольших независимых журналах, на тебя более благосклонно посмотрит издательство. Публикация означает в том числе, что ты умеешь работать с правками, получать фидбэк, не боишься редактуры. Любая книга – это коллективная работа автора и издательства, поэтому важно сразу себя зарекомендовать.
А если, например, у автора уже написан роман, то можно прийти с ним на питчинги, которые запустили несколько лет назад «Литагенты существуют». Это формат онлайн-презентаций синопсисов уже написанных романов перед издательствами. Многие авторы уходят с них с подписанными контрактами на издание книги.
А вот дальнейшая жизнь книги после издания – это пока для меня загадка. Выберут ли её читатели? Или она прогремит отведённые ей полтора месяца и начнёт пылиться на полках книжных? Мне, конечно, невероятно повезло, что о книге рассказала журналистка Настя Красильникова. Я была в абсолютной эйфории, когда мне скинули кусочек подкаста, где она говорит, что это одна из лучших книг осени.
– Чем вы занимались в этой поездке во Владивосток? Представили книгу, съездили к маме, что ещё?
– Ещё я провела пару недель в отделе публицистики в библиотеке им. Горького, собирая фактуру для новых книг. У меня уже есть идея второго романа, и я надеюсь, что в ближайшие пару лет он увидит свет.
