Китаевед Иван Зуенко окончил Восточный институт ДВГУ, много лет преподавал во Владивостоке и знает Китай не только по научным работам, но и по опыту в бизнесе. Сегодня он – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник МГИМО и автор двух научно-популярных книг: «Китай в эпоху Си Цзиньпина» (лонг-лист «Просветителя» – 2025) и «Россия плюс Китай. Очерки по истории и современности отношений».
С 2022 года Зуенко живёт в Москве, но связь с Дальним Востоком не теряет. 21 октября в 19:00 в книжном магазине «Игра слов» (Партизанский проспект, 44) он представит новую книгу. Накануне презентации мы поговорили с Иваном Юрьевичем о золотой эпохе «Восточки», китайском прагматизме, мифах об экспансии и о том, как России и Китаю лучше понимать друг друга. Не обошлось и без практики: в интервью — советы, что посмотреть в Китае, где во Владивостоке найти настоящую дунбэйскую кухню и почему Миллионка – это место, которое нельзя терять.
– Три интересных факта об Иване Зуенко, которые сразу дадут понимание читателям, что вы за человек? Ну кроме официальных регалий.
Постановка вопроса как будто бы предполагает, что это должны быть какие-то необычные вещи. Вот, например, факт первый: свои самые первые деньги я заработал, играя на тромбоне, – это было ещё в музыкальной школе, а хорошие духовики, как говорил мой учитель музыки Иван Петрович Шевцов, «всегда заработают на хлеб с маслом».
С тех пор кем я только не работал, начиная от года работы барменом в культовом владивостокском баре «Папарацци» и заканчивая комментированием футбольных матчей на телевидении. И я искренне считаю, что любой профессиональный опыт важен и полезен. Или, цитируя Вампилова: «Любая работа хороша, если она нужна людям».
С сыном на стадионе ДВФУ. 2016 год. Фото: Анна Бессонова
Кстати, о футболе – это, наверное, факт номер два. Я очень люблю футбол: и сам играл, в том числе на чемпионате города, и трансляции смотрю, и на стадион хожу – как в Москве, так и во Владивостоке. Я фанат владивостокского «Луча», был в числе тех болельщиков, которые отправились на самый первый выезд в истории команды в 1998 году. И я очень рад, что сейчас команда возрождается после банкротства и в этом году снова играет на «Динамо». Мне кажется, это очень крутая история, которая важна для городской субкультуры и городской идентичности.
Мне кажется, что я уже и так затянул с ответом, но нужен ещё третий факт. Пусть это будет что-то короткое: я автор двух научно-популярных книг и соавтор трёх научных монографий – это то, чем я горжусь и чем всегда хотел заниматься.
Будущий востоковед Иван Зуенко, 2000-е годы. Из архива героя
– Культовый концерт «Мумий Тролля» на Водной станции ТОФ 2 июля 1998 года. На сцене – выпускник факультета китаеведения и бывший стажёр Ляонинского педагогического университета Илья Лагутенко. А ещё молодой преподаватель кафедры японоведения Олеся Ляшенко. Где-то там в толпе и 15-летний вы, который пока не знает, что спустя два года поступит в Восточный институт. Так что же произошло с подростком из Артёма? Как он влюбился в Китай и решил стать китаеведом?
– Не было такого, что я сначала влюбился в Китай, а потом решил стать китаеведом. Я вообще не уверен, что такое возможно. Мне кажется, если кто-то приходит учиться с такими романтическими, идеалистическими предвкушениями, его может ждать разочарование. Китай – это работа, пусть и любимая, а китаеведение – это профессия, причём не самая лёгкая.
Сначала я поступил в Восточный институт ДВГУ (немного случайно, на самом деле), и уж потом – спасибо моим учителям – я начал по-настоящему познавать Восток, Китай, историю, культуру. Причём, конечно, этот процесс не был гладким. Он не бывает гладким! Изучение китайского языка сопряжено со стрессом.
Ты приезжаешь в Китай и понимаешь, что ничего не понимаешь. У тебя ничего не получается, еда не такая, запахи не такие, звуки не такие. На стажировках или в длительных командировках через неделю-другую охватывает такая тоска, что хоть волком вой. Китайцы начинают раздражать, всё вокруг раздражает. Это абсолютно нормальная ситуация для человека, который погружается в изначально чуждую ему среду. Это нужно пережить, преодолеть.
Как только ты внезапно понимаешь, что твоё раздражение – это твоя проблема, а китайцы вокруг ни в чём не виноваты, это их страна, они такие какие есть, и ты не должен их переделывать под себя, а должен изменить своё личное отношение, – вот это и есть первый шажок к тому, чтобы понять, принять, а потом, может быть, когда-нибудь и полюбить Китай.
На концертах «Мумий Тролля» ни о чём таком я, конечно же, не думал. Я слушал музыку, которая мне нравилась. А нравилась она во многом потому, что воспринималась как что-то «очень владивостокское». Это был такой стиль Владивостока начала нулевых: «Мумий Тролль», BSB, радио New Wave, фестиваль «Пацифик», капитанский ром с колой, «Иван Панфилов», «Луч». Где-то среди этих образов была и «Восточка» – Восточный институт ДВГУ. Наверное, тем она и привлекла изначально.
Хотя родители мои к востоковедению не имеют никакого отношения. Отец занимается океанологией, тоже в науке. Мама – инженер-проектировщик, сейчас формально на пенсии, но, по ощущениям, работает даже больше, чем в 90-х, когда строительства вообще не было и её коллектив остался без заказов. Сейчас же проектировщики нужны, потому что в регионе строительный бум. В целом, несмотря на всю мою ностальгию по девяностым-нулевым, Владивосток меняется к лучшему. Для меня это очевидно.
– Какими вам запомнились студенческие годы в ДВГУ? Кто из преподавателей повлиял на вас сильнее всего?
– Как и для многих, годы в университете – самое счастливое время в жизни. Молодость, друзья, вечеринки, открытия. Мне повезло, что моё студенчество прошло в «Восточке». Это был старый корпус на Океанском проспекте. Совсем небольшой, всего пять этажей. Бывшее общежитие.
В 1990-х годах Восточный институт переселился в корпус на Океанском проспекте с уютным двориком и статуей Будды. Из архива героя
Атмосфера в институте была очень тёплой, буквально семейной. Все друг друга знали, все друг с другом общались. Дистанции между преподавателями и студентами практически не существовало – насколько это возможно для людей, изучающих восточную культуру, для которой иерархичность – это очень важно.
Многие сравнивают «Восточку» с семьёй, и так оно, пожалуй, и было. Неслучайно среди выпускников института так много семейных пар. Назвать хотелось бы всех преподавателей – каждый из них так или иначе влиял на наше становление. Но отдельно выделю Анну Александровну Хаматову, нашу «маму Хаму», как мы её называли, памятуя о семейной атмосфере в институте, который она возглавляла. Кстати, в 2026 году в ДВФУ появилась первая именная стипендия, в честь Анны Александровны.
Если же говорить о самых ярких событиях, то, наверное, выделил бы вечеринки восточников «Азиметрия» в клубе BSB на Гоголя. Это было мегакруто. Они проводились два или три года, и до сих пор всё наше поколение вспоминает их с большой теплотой.
– Считается, что время расцвета Восточного института пришлось на 1990–2000-е годы – как раз когда вы учились. В чём был секрет успеха той эпохи? И что, по вашему мнению, происходит с востоковедением в ДВФУ сегодня?
– То, что расцвет пришёлся на те годы, – легко объяснимо. В начале 1980-х в Восточный институт пришли серьёзные ресурсы, удалось сохранить лучшие кадры. Появилась собственная школа – до этого ведь лучшие преподаватели были, как правило, из Москвы и Ленинграда. А в 90-х всё это дало всходы, когда начали бурно развиваться торговые связи с азиатскими странами.
Группа 522-ск («Страноведение Китая»), преподаватель Семён Анатольевич Буров. 2001 год. Иван Зуенко держит дракона
В отличие от многих других факультетов, в «Восточке» преподаватели параллельно с работой в университете могли хорошо зарабатывать в бизнесе, на переводах. Атмосферы тотального «лузерства», которая охватила российское образование в те непростые годы, у нас не было. А это очень важно для студентов. Мы воспринимали наших преподавателей как ролевые модели. И всё это на плюс-минус одном, довольно высоком уровне продержалось до начала десятых.
А потом «Восточку» уничтожили. Именно так. Взяли и ликвидировали. Это произошло в период слияния вузов и переезда в новый кампус. «Восточный институт» ликвидировали как бренд – это несусветная глупость, учитывая, какие мощные традиции за ним стояли. Мы писали письма, разъясняли, доводили свою позицию до властей, но никто и слушать не хотел. Было некое решение из Центра, на которое все ссылались.
Нас слили с другими факультетами, назвали получившийся винегрет невразумительной аббревиатурой ШРМИ – Школа региональных и международных исследований. Что это такое, чем отличаются региональные исследования от международных, никто толком не понимал ни тогда, ни сейчас. В принципе, это и был конец золотой эпохи. Не хочется сейчас пинать тех, кто не может тебе ответить, но скажу так: у тогдашнего руководителя вуза ничего толком не получилось ни во главе университета, ни во главе региона.
Указ последнего российского императора Николая II от 9 июля 1899 года – об открытии Восточного института во Владивостоке. Находится в Музее Востока ДВФУ на острове Русском
То, что решение было ошибочным, подтверждает тот факт, что довольно быстро начался откат. Постепенно вернулось и название «Восточный институт». И те позитивные процессы, которые сейчас происходят, можно назвать возрождением. Хотя сейчас это не прежняя «Восточка» как институт, где готовят только востоковедов, а гораздо более широкое явление. Но, конечно, элемент преемственности едва не был утерян. Тем более, как вы правильно заметили, учителя «старой школы» в основном покинули институт: кто-то был не согласен со всеми этими процессами, кто-то – просто по возрасту.
– Расскажите ещё, пожалуйста, про лабораторию по изучению китайской пропаганды в ДВГУ. Думаю, немногие жители Владивостока вообще об этом знают.
– А они и не должны знать. Речь ведь идёт о закрытом учреждении. Основным потребителем той информации, которую производила проблемная лаборатория, являлись власти, партийные органы, спецслужбы. Единственное, я бы поправил: лаборатория изучала не китайскую пропаганду, а процессы в странах АТР. Но за неимением других источников часто приходилось опираться именно на газеты, журналы, материалы радиоперехвата. А там пропаганды хватало, да.
Китайский агитационный плакат, 1970-е. «Мы обязательно завершим священное дело освобождения Тайваня и воссоединения Родины»
Если не вдаваться в подробности, проблемная лаборатория – это think tank на базе востфака ДВГУ, который появился на стыке 1970–1980-х годов, когда Москва озаботилась сближением КНР и США. Она работала вплоть до начала 1990-х, но в новых, постперестроечных условиях оказалась государству не нужна.
Сейчас есть намерение подобный think tank возродить, но понятно, что это дело непростое. Прежде всего – из-за отсутствия подходящих кадров. Эксперт-востоковед – это штучный товар. Подготовить его трудно, а удержать в системе образования, не предложив доход, сопоставимый с заработками в бизнесе, ещё сложнее.
– «Тяжёл сизифов крест популяризатора китаеведного знания». В чём основная тяжесть, с чем вы сталкиваетесь как разрушитель мифов и фобий? Какие мифы наиболее живучи – например, про китайскую экспансию – и почему?
– Ха-ха, про «сизифов крест» я написал у себя в канале «Китай. 80-е». Я имел в виду сочетание смыслов. С одной стороны, это «сизифов труд» – работа, которая не даёт видимого результата. Я могу сто раз рассказывать о том, что представления о китайской экспансии на Дальнем Востоке, скажем так, преувеличены, но это значит лишь то, что меня об этом спросят в сто первый раз. С другой стороны, это наш крест – то, чем необходимо заниматься, потому что такова наша общественная функция (я имею в виду учёных и экспертов).
На презентации книги в Санкт-Петербурге. Независимый книжный магазин «Жёлтый двор», сентябрь 2026 года. Из архива героя
Глобально наша цель состоит в том, чтобы рассказывать обществу о Китае и двусторонних отношениях ради повышения их эффективности. Для этого приходится выходить из своей башни из слоновой кости и разъяснять сложные вещи простым языком. Как таковой задачи разрушать мифы у меня нет. Мифы живучи, многие сами хотят заблуждаться, им так интереснее, удобнее, проще.. Но если меня спрашивают о том, чего на самом деле нет, как я могу не дать более объективную оценку?
Сейчас на смену тезису о китайской экспансии – а иногда спрашивают буквально следующее: «Не секрет, что на Дальнем Востоке китайцев уже давно живёт больше, чем русских…» – приходит тезис о зависимости от Китая. При этом никто, по-моему, не понимает, что это такое и как её измерить.
Если говорить о промышленности, да, китайская продукция составляет большую часть нашего рынка, но плюс-минус то же самое мы видим и в других странах. Означает ли это, что мы не развиваем торговлю с остальным миром? Нет. Может, из-за этого КНР диктует нам, как себя вести в экономике и политике? Тоже нет. Так в чём же заключается эта пресловутая зависимость?
В основном люди, которые задают этот вопрос, сами не могут его сформулировать. А если говорить о конкретных сферах, то нужно садиться и разбирать: что у нас есть, чем можно заменить китайское, в чём плюсы аналогов и как сделать так, чтобы наши люди получали качественные вещи по адекватной цене.
Раритетные фотографии из музея погранперехода города Суйфэньхэ, начало 1990-х. Их архива героя
Долгое время совмещая бизнес с преподаванием в университете, я видел, что по многим направлениям ещё в нулевые-десятые годы было абсолютное доминирование Китая. Только переехав в Москву для работы в МГИМО в 2022 году, я перестал быть участником внешнеэкономической деятельности, но по-прежнему остаюсь на связи с друзьями и коллегами, поэтому, как мне кажется, держу руку на пульсе.
– В ваших научных работах вы исследуете китаеязычную топонимику Приморья. До 1972 года на картах были Суйфун, Пидан и Шамора, а после обострения отношений с КНР они резко стали Раздольной, Ливадийской и Лазурной. Если объяснять совсем просто: откуда в крае взялся этот пласт названий и что важного мы потеряли вместе с масштабным переименованием?
– Мне кажется, мы ничего не потеряли. Мы же продолжаем их использовать. И сейчас это важная часть местной субкультуры – эдакая система распознавания «свой – чужой». Называешь Суйфун рекой Раздольной – значит, что-то в тебе не так.
А если пытаться вкратце что-то на эту тему объяснить (хотя, конечно, это разговор для отдельной лекции), то для российской топонимики во все времена было характерно заимствование местных названий. Условно говоря, Москва, Суздаль и Муром – это же не славянские названия. Всё это было заимствовано у чуди, мери и так далее. С дальневосточной топонимикой так же. Картографы старались наносить на карты те названия, которые были в ходу у аборигенов.
Тории на одном из необитаемых островов южной части архипелага Императрицы Евгении. Из архива героя
К моменту путешествий Арсеньева в уссурийской тайге фактически хозяйничали китайские отходники. Большая часть небольших речек, падей, сопок была известна с их слов. В основном это простые китайские названия, типа Дунгоуцзы – «Восточная долина». Некоторые из этих имён не имеют никакого смысла – это значит, что китайцы сами заимствовали их у коренных народов, истинных хозяев уссурийской тайги. Со временем та же Дунгоуцзы превращалась в какую-нибудь реку Тунгоза – таких примеров по всему краю масса. И местные называли её уже именно так. Это не чистый китайский топоним, это результат межкультурного взаимодействия.
Но в 1970-х на волне ухудшения отношений с Китаем эти названия скопом поменяли на русские. Кстати, это была реакция на аналогичные шаги сопредельной стороны: китайцы первыми зачистили всю русскоязычную топонимику в провинции Хэйлунцзян и во Внутренней Монголии (на эту тему я в своё время совершил маленькое научное открытие). Что-то прижилось. Города в основном называют новыми названиями. Но то, что касается речек, сопок, бухт – словом, всего того, что известно местному населению не по картам и документам, а по обиходной речи, – как правило, называется по-прежнему.
– Пресловутый поворот на Восток в России периодически идёт с перекосами. В каких сферах этот процесс уже произошёл основательно, а где всё только предстоит – в экономике, культуре, литературе?
– Именно что пресловутый. Мы о нём так рассуждаем, как будто это что-то конкретное, что можно измерить и оценить. Между тем это риторическая формула, и всегда такой была. А всё остальное мы уже сами надумываем.
Недавно на одной из встреч с читателями молодой человек шокировал меня фразой: «Как известно, поворот на Восток начался в 2022 году…» Я чуть не поперхнулся. Я отлично помню, как году в 2014-м, уже после саммита АТЭС, читал статью Сергея Александровича Караганова – одного из идеологов этой риторической формулы, которая называлась «Поворот на Восток: итоги». И это почти за десятилетие до 2022 года! А мы всё гадаем, есть он или нет, причём каждый вкладывает в это понятие что-то своё.
Для меня поворот на Восток – это, прежде всего, процесс сбалансирования нашей нефтегазовой торговли между европейскими и бурно развивающимися азиатскими рынками. И начался он ещё в 1990-е годы. При этом для меня данный условный поворот не означает полного разворота. Большая часть населения России проживает и, видимо, всегда будет проживать в европейской части страны. Экономические и культурные связи с Западом сильны, и разрывать их полностью не нужно, да и вряд ли возможно.
Ну и совсем уж прописная истина: поворот на Восток – это не поворот к Китаю. Восток – понятие очень гибкое и условное. Это и Индия, и Иран, и арабские страны, и Юго-Восточная Азия. Многие мои коллеги вообще понимают этот процесс в первую очередь как развитие восточных регионов страны – опять же для того, чтобы сбалансировать явный западный перекос. Так что как-то измерить такой противоречивый, многофакторный и многозадачный процесс невозможно, да и не нужно.
– Как китайцы сейчас воспринимают Владивосток? Мы часть России для них или что-то другое? Тигр, море, краб?
– Мы для них точно часть России. Я не думаю, что это утверждение применительно к современному городу вообще оспаривается. Китайские гиды могут рассказывать, что «раньше это была часть Китая», но это примерно в таком же контексте, как то, что «Харбин был построен русскими». Это же не значит, что мы не воспринимаем современный Харбин как часть Китая.
Конечно, и для китайцев Владивосток сейчас – это Россия. И, конечно, Европа. Владивосток для них интересен как самый близкий европейский город. К тому же здесь есть вкусные и недорогие (для китайца) морепродукты. Это интересно, поскольку китайцы, как и все нормальные люди, путешествуют в основном чтобы покушать чего-нибудь эдакого.
Если вы про какие-то городские достопримечательности, то они китайцам не очень интересны. Но они на самом деле никому не интересны – только самим горожанам. Российские туристы тоже в основном приезжают ради моря, катера с морепродуктами, экзотики. Только для россиян это восточная экзотика, а для китайцев – западная. А мы тут где-то посередине, зарабатываем и на том, и на этом. Профит.
– Где сейчас в Владивостоке поесть настоящей дунбэйской еды? Куда вы повели бы своих гостей и друзей?
– Начнём с того, что во Владивостоке практически вся китайская еда – это дунбэйская кухня, то есть кухня соседних приграничных провинций. Есть ещё малатанные – места, где готовят еду в остро-пряном бульоне, который ассоциируется с юго-западной провинцией Сычуань. Но я малатан не люблю, поэтому не очень понимаю, как там обстоят дела. В России вообще повсеместно распространён именно дунбэйский стиль, но часто слишком сильно адаптированный под русский вкус.
Кафе «Хуньчунь Шаокаочэн» на Спортивном рынке, 2018 год. Из архива героя
Во Владивостоке по-настоящему хорошо было лет пятнадцать-двадцать назад в контейнерах на Спортивной. Там было аутентично, вкусно, дёшево. Долгое время планку держал «Хуньчунь» – когда находился там же, на Спортивке. После переезда на набережную он стал мегапопулярным и сразу же очень сильно испортился, так что я перестал туда ходить.
Когда контейнеры эволюционировали до ресторанчиков, а большинство посетителей стали составлять русские, качество блюд упало повсеместно. В меню начали попадаться кальмар с майонезом, салат «Обжорка» и тому подобные вещи, не имеющие к китайской кухне никакого отношения. Плюс громкая музыка, какие-то вечные пьяные компании. Короче, уже не то.
100% дальневосточный стиль. Из архива героя
Вообще проблема владивостокских чифанек заключается в том, что там всё быстро может ухудшиться. Уедет нормальный повар, сменятся хозяева или ещё что-то – и всё, провал. Поэтому я бы поостерёгся что-то рекомендовать. В целом, как мне кажется, обычные «китайки» на районе все плюс-минус одного уровня, да и формата тоже. Это такие, что называется, нажористые блюда: довольно жирные, много масла, усилителей вкуса – от них потом всегда хочется пить. Для меня, если честно, подобная кухня давно уже не кажется чем-то привлекательным.
Да и в самом Китае отходят от этого формата. Всё больше упор на сетевые заведения с оригинальным меню, всё чаще порционные блюда, а не огромные тазики, как раньше. При этом иногда на меня накатывает ностальгия – спокойно могу перекусить и в таких местах. Иногда бывает очень круто. Год назад, например, по дороге на косу Назимова очень прилично пообедал в китайском ресторанчике в Краскино.
– Где любимые места во Владивостоке и Приморье у вас как у китаеведа?
– Честно говоря, у меня полно в родном крае любимых мест, но не как у китаеведа, а как у приморца. С точки зрения китаеведа же особенно интересна Миллионка. Это действительно уникальное место – фактически единственный сохранившийся в России исторический чайна-таун, я об этом в своей книге даже отдельную главу написал.
Важно понимать, что Миллионка – это только тот треугольник, который образуется Транссибом, Семёновской и Пограничной, потому что многие даже во Владивостоке называют Миллионкой и соседние улицы тоже. Но даже этот сравнительно небольшой участок застройки наполнен интересными местами.
Дворик улицы Семёновской, 3а – сердце Миллионки во Владивостоке
И очень тревожно, что всё это может быть утеряно в случае бездумной реновации района, о которой говорят в последнее время. Если посмотреть, как выглядят сейчас новые здания на перекрёстке Семёновской и Пограничной, оптимизма по этому поводу очень мало.
– Какой маршрут по Китаю вы бы предложили человеку, который там никогда не был – например, в формате тура на неделю? Что точно стоит посетить и увидеть?
– Я, наверное, не лучший советчик в этом вопросе. Не люблю поездки по принципу «увидеть всё за неделю и умереть». Я за спокойные, размеренные путешествия, когда на день активного хождения по достопримечательностям приходится день отдыха и просто бесцельного гуляния по городу. Поэтому набивать в тур на неделю больше двух точек я не советовал бы.
Тем более это Китай. Здесь огромные расстояния, массы народа, всё довольно стрессово и шумно: пробки, длительные процедуры проверки безопасности. Летом ещё и невыносимо жарко. Так что для человека, который никогда не был в Китае, я бы предложил… Пекин и Шанхай. Мой принцип – «прежде чем смотреть что-то неочевидное, нужно увидеть очевидное». А Пекин и Шанхай – это два великих города, многогранных, многослойных. Ни в коем случае нельзя ими пренебрегать. Их можно открывать годами, и всё равно останется много нового.
Современный Сучжоу – китайская Венеция. Фото: Qing Luo / Pexels
На самом же деле я бы даже посоветовал выбрать вариант или «Пекин плюс окрестности», или «Шанхай плюс окрестности». Окрестности Шанхая мне кажутся более интересными. Там рядом есть Ханчжоу – один из самых развитых и комфортных городов Китая, в котором будущее соседствует с историей. Есть Сучжоу – китайская Венеция с традиционными садами и каналами, и вместе с тем огромный, богатый мегаполис. Есть Нанкин – бывшая столица Китая с мавзолеем Сунь Ятсена и удивительным мостом через Янцзы в стиле маоистский ампир.
Вообще Китай – огромный и очень разный. Пытаться его увидеть и понять в какой-то сжатый срок это, в общем-то, бессмысленная задача.
– Осенью издательство Fanzon выпускает роман «Задача трёх тел» Лю Цысиня в новом, прямом переводе с китайского языка. Вы написали для этого издания предисловие. О чём оно будет?
– Это не столько предисловие, сколько комментарий историка о связи этого произведения – а оно фантастическое, то есть про будущее – с историей Китая. Корректнее даже сказать: про связь с историческим сознанием китайцев. Для меня это один из самых интригующих вопросов в принципе: как по-другому устроено их мировоззрение, как оно нанизано на специфические представления об историческом развитии всего человечества. Как ни странно, даже в книге о будущем это хорошо заметно. Именно об этом я и пишу.
Очень хорошо, что у нас появится ещё один перевод Лю Цысиня – причём на этот раз не с английского языка, а с оригинала (хотя и прежняя версия была хороша, нужно это признать). Но здесь я хотел бы отметить, что последние два-три года мы вообще переживаем бум переводов китайской литературы на русский язык. Куча всего выходит! Я уже отчаялся уследить за всеми новинками.
Недавно в издательстве Ad Marginem вышел перевод мегапопулярной в сегодняшнем Китае книги «Мой Алтай» писательницы Ли Цзюань. Это формат востребованной сейчас литературы, построенной на интересе к простой жизни вдали от мегаполисов, на стремлении к гармонии, а также на рефлексии по девяностым и нулевым. Всего этого сполна в самой книге, которую в жанре автофикшн написала жительница китайского Алтая. Недавно по ней сняли сериал, ставший таким же хитом.
Переводчик Надежда Хузиятова рассказывает о книге «Мой Алтай» во Владивостоке, 2026 год. Фото: Вадим Сонин
Особенным всё это для меня делает тот факт, что на русский язык книгу перевела Надежда Константиновна Хузиятова – замечательный китаист-литературовед, преподававшая у меня в Восточном институте. 7 октября во Владивостоке как раз прошла презентация этого издания, и многие мои знакомые писали о ней в восторженных тонах.
– Ждать ли нам третью книгу о Китае и превращения вашей научно-популярной серии в трилогию?
– В принципе, две мои книги – «Китай в эпоху Си Цзиньпина. Полдень, XXI век» и «Россия плюс Китай» – можно рассматривать и не объединяя в серию. Сюжетно между ними нет пересечений. Совпадает только стиль, авторская подача материала и целевая аудитория – широкий круг читателей, интересующихся Китаем.
Конечно, я хотел бы продолжить опыт написания научно-популярных работ. Помимо прочего, это ещё и очень воодушевляющее занятие! Обожаю свои встречи с читателями. Во Владивостоке всех жду 21 октября в 19:00 в книжном магазине «Игра слов» на Партизанском проспекте.
Книга добралась до Владивостока уже в августе. Фото Русланы Анохиной для канала «Китай. 80-е»
Однако говорить, о чём окажется третья работа, пока преждевременно. Во многом её тему определит то общение с аудиторией, которое происходит у меня прямо сейчас в разных городах. Какие вопросы станут волновать людей больше всего, какой сформируется общественный запрос – вот на это я и буду ориентироваться.
– Почему русским так тяжело принять, что в любых отношениях Китай и китайцы очень прагматичны и ищут свою выгоду?
– Это большая загадка для меня. Как будто хоть кто-то в мире делает иначе! Да и мы сами – неужто кто-то всерьёз думает, что Россия в отношении других стран всегда занималась благотворительностью, не преследуя собственных интересов? Россия – это мощный, опытный внешнеполитический игрок, умеющий и привыкший добиваться своих целей. Этим нужно гордиться. Не понимаю, зачем мы искусственно лепим себе образ каких-то вечных жертв, которых все обманывают. Тем более это не соответствует исторической действительности.
Другое дело, что мы тут оказываемся в плену когнитивных стереотипов. Слово «выгода» в русском языке имеет чуть уловимые негативные коннотации. Если заменить его на слово «интересы», ситуация начинает играть другими красками, верно? А что такое интересы? Если вспомнить классическое определение из учебника философии, интересы – это осознанные потребности.
Китайцы прагматичны и всюду исходят из осознания своих нужд. Что же в этом плохого? Особенно учитывая, что устремления двух сторон могут совпадать, а по-настоящему успех хорош тогда, когда удаётся добиться ситуации win-win, когда каждый получил от взаимодействия пользу. В бизнесе китайцы всегда стремятся к такому результату. Думаю, и на двустороннее сотрудничество в целом этот принцип вполне можно распространить.
В деревне Гуанси-Чжуанского автономного района КНР, июнь 2013 года. Из архива героя
– Русские и китайцы по-прежнему друг для друга как инопланетяне или что-то меняется?
– И по-прежнему инопланетяне, и что-то меняется. Обычные русские понимают обычных китайцев ровно настолько, насколько это им нужно, исходя из их положения и задач. Каждый, кто ездил в Китай – даже в простые приграничные города (и даже лучше, если именно в них), – знает, что базово китайцы – это нормальные, доброжелательные люди, которые любят и ценят то же самое, что и мы.
Они любят детей, своих родителей, комфорт, музыку, танцы. Любят вкусно поесть, конечно. Могут сходить в баню или на рыбалку. Не любят, когда погода плохая, когда начальник дурак или самолёт задерживают.
У нас разные языки и культура, и ясно, что мы разные. Даже у специалистов, которые посвятили всю жизнь изучению языка, могут возникать проблемы с пониманием.
Если мы постепенно перестанем воспринимать китайцев как экзотику и начнём видеть в них обычных людей, вот это и будет тот единственный сдвиг, который необходим. Всё остальное произойдёт естественным образом.
Текст: Елена Белова
