13 апреля, 47 лет назад, вблизи Владивостока произошла трагическая авария – столкновение электрички и военного эшелона на станции «Амурский залив». Тогда, в 1966 году, о катастрофе умолчали, сделав вид, что страшного столкновения с множеством жертв как будто и не было. Однако спустя много лет своими воспоминаниями о случившемся c корреспондентом Новостей VL.ru поделился единственный оставшийся в живых пассажир первого вагона электропоезда Геннадий Сидоров.
О трагедии на ДВЖД вблизи Владивостока практически не осталось документальных свидетельств. Однако в памяти участников катастрофы и родственников погибших это событие оставило неизгладимый след.
Как рассказывают свидетели аварии, электропоезд ЭР9-31 отправился со станции «Надеждинская» на Владивосток в 07.50 утра. В это время на станции «Амурский залив» на соседнем пути стоял воинский эшелон с матросами-срочниками. Состав перекрыл пешеходную дорожку, и начальник станции потребовал от машиниста эшелона освободить проход. Однако команда была истолкована неверно, и поезд дал задний ход, сбив стрелку и выехав пятью хвостовыми вагонами на путь, по которому на полной скорости прибывал электропоезд № 31…
Локомотивная бригада пригородной электрички в лице машиниста Евграфа Антоновича Пынько и его помощника Ивана Родионовича Кривды предприняла все возможные в этом случае меры: машинист опустил пантографы, открыл двери, предупредил в громкоговоритель пассажиров, экстренно включил торможение и сбавил скорость с 80 до 60 км/ч. Однако тормозной путь поезда – 100-150 метров, и эти действия не смогли предотвратить мощнейший удар, от которого два штабных вагона эшелона и первые три вагона поезда превратились в груду металлолома.
По официальным данным, только среди гражданских погибло 14 человек. Сколько жертв было среди срочников и офицеров – неизвестно. Трое военных были похоронены на Угольной, остальные тела – отправлены в разные регионы Союза – к родственникам.
Несмотря на обычную практику советского времени замалчивать подобные трагедии, не все ее участники смогли забыть случившееся и сделать вид, что ничего не произошло.
Накануне 47-й годовщины трагического события корреспондент Новостей VL.ru встретился с единственным оставшимся в живых пассажиром первого вагона электропоезда № 31 Геннадием Сидоровым.
– Геннадий Иванович, расскажите, что произошло утром 13 апреля 1966 года.
– В этот день в 07.50 утра я сел в первый вагон электрички на станции «Надеждинская». Ехал на «Угольную» – на работу. Мне было 18 лет. Мы с ребятами работали на станции, каждый день ездили этим маршрутом. Сели мы, как обычно, впятером в середине вагона на лавку друг напротив друга.
Когда подъезжали к платформе «Амурского залива», наперерез нашей электричке, ломая стрелку, вышли вагоны военного эшелона. Удар был такой силы, что первые вагоны «полезли» на следующие, и весь поезд пошел «змеей», вагоны сошли с рельсов. Первый вагон раскололся – его разорвало посередине. Его колесная пара от удара проломила пол и промчалась внутри вагона – прямо по людям. Второй вагон «встал на дыбы». Удар дошел до последнего вагона. Я знаю, там мужчина сломал спиной деревянную лавку – такой сильный толчок был. А в остальных вагонах люди просто летели – многие получили сотрясения и травмы.
– А с вами что произошло?
– Когда вагон раскололся, в эту рваную дыру мы все вылетели. Лавки когда сошлись, одного нашего сразу насмерть зажало, а нас четверых выкинуло. Я тогда очнулся на несколько мгновений и увидел вагон, может, это галлюцинация была, – он извивался, как змея. А потом меня нашли среди тел погибших – говорят, то ли заворочался, то ли застонал. Если б ниже лежал, меня б задавило телами. Потом уже очнулся только в больнице. А ребята, с которыми я ехал, тоже выжили, но у них были серьезные травмы, они потом сильно болели, получили увечья и в течение нескольких лет умерли.
– Как вам удалось выжить?
– На груди у меня были книги – ПТО и ПТБ. Одна была пробита насквозь, на другой – вмятина, два ребра у меня сломались. На голове была шапка-ушанка – она облегчила удар. Только трещина образовалась на височной кости. Стекла много было – из головы вытаскивали. Отшибло мне мочевой пузырь, колени, ноги были побиты. Но ничего – на мне были большие сапоги, китель фазанский и телогрейка – вот защита какая была, это во многом меня и спасло.
В больнице без сознания был где-то сутки, а затем быстро пошел на поправку. Правда, от последствий потом еще 5 лет лечился, приступы мучили.
На самом деле у меня в жизни случаев было очень много, когда должен был погибнуть, а меня как будто кто-то берег. И в детстве – либо серьезно падал, либо тонул, перемораживался – и потом. В том числе и на железной дороге много подобных случаев.
– Вы помните последние секунды перед ударом? Действия машиниста?
– Мы разговаривали, хохотали – как всегда. Даже не подозревали, что происходит. Мне сейчас трудно вспомнить этот момент. Но вроде – да – машинист предупредил, крикнул: «Спасайся, кто может!». У меня иногда в памяти всплывают те лица, которые там были в вагоне, какие-то действия.
– Как железнодорожник, вы можете дать свое объяснение, почему случилась такая трагедия?
– Когда военный поезд стал резать стрелку – переезжать – маневра не было, была дуга. Машинист устал и задремал. А помощник не видел, что происходит сзади, обзор был закрыт поездом.
На самом деле сама станция на «Амурском заливе» сделана неправильно. Нужно, чтобы сначала один стрелочный перевод был, а затем – другой, где-нибудь подальше. А там – вжик – и можно было через три пути на главный выезжать. Все как специально для аварии сделано было.
– После катастрофы в городе знали о случившемся?
– Об аварии в городе знали, несмотря на отсутствие публикаций. Сарафанное радио сыграло свою роль. Правда, говорят, что всю следующую неделю работники спецслужб заходили в каждый дом на «Амурском заливе» и требовали свидетелей не разглашать случившееся.
Когда вот это все рвануло, то аэродромные части тут же согнали – они закрыли все брезентом и восстановили все почти в течение суток. Все было затянуто брезентом, мимо ехала какая-то японская делегация, так их провезли через станцию на максимальной скорости.
Три первые вагона электрички пошли на металлолом. А остальные потом еще включили в другие составы. Говорят, люди потом еще очень долго отказывались садиться в эти вагоны, если видели, что они с 31-го поезда.
– Расскажите о решении суда по этому делу.
– Был суд. Я помню: бесконечно ходили следователи, спрашивали что и как. Однако разбирательство было закрытое. Там посторонних не было – только родственники. Виновникам – машинисту и помощнику военного паровоза, начальнику станции – дали по 12 лет, но они отсидели по половине срока, раньше освободились.
Мне как пострадавшему изначально компенсации никакой не дали – только путевку в санаторий и 150 рублей за испорченные вещи. Однако как участнику той аварии по документам полагалась какая-то доплата в случае дальнейшего ухудшения состояния здоровья. Но документы мы утеряли во время переездов. А потом я хотел восстановить, меня отправили в архив в Уссурийск, а там сказали, что все данные пропали.
– Геннадий Иванович, вы можете сказать, что психологически оправились после случившегося?
– Нет, не могу сказать. Мне всю жизнь кажется, что я несу какую-то миссию – живу за тех, кто погиб тогда, – делаю какие-то добрые дела своими силами.
Все эти траурные мысли рассеиваются только за счет труда и общения с людьми, уходит вся плохая энергетика, остается только успокоение для души. Вот, например, я уже полгода подвал в нашем доме делаю. Жена ругается, что много денег на это потратил. Я ночами мазал там и белил, а теперь – и днем, и ночью. Там вначале были такие трещины – в палец толщиной. А я замазал, заклепал, укрепил, проводку медную сделал, пол плиткой выкладываю. Мне жильцы сначала не верили, а потом стали нести инструменты – кто тиски, кто болты. Кто металлолом принесет – я его сдаю и покупаю материалы. Все делаю для людей, на будущее.
Но психологически от аварии не оправился, как будто в душе бесы живут. Может, это какие-то отголоски от погибших – последний крик боли. Я думаю, что в момент удара не все так выключились, как я, может, кто-то мучился, кричал, и это запечаталось в моем сознании, может, какие-то жидкие кристаллики в теле несут эту информацию.
А труд мне помогает. Как будто кто-то сверху говорит, что делать – может, и те, кто со мной были в поезде, – они погибли, а я за них что-то доброе должен делать. Проживаю немножко за них жизнь, по кусочкам.
