Первое, что просто оглушает в дендрарии, – тишина. И зелень – здесь сейчас всё зелёное. Полностью обойти его невозможно: здесь 100 с лишним гектаров, и по площади дендрарий на отрогах Сихотэ-Алиня в селе Горно-Таёжное входит в десятку садов и дендрариев страны. Коллекция – порядка 2000 растений.
Конечно, экскурсантам показывают не всё. И, конечно, они не видят работы учёных, но могут увидеть некоторые результаты. Дендрарий – одно из подразделений горно-таёжной станции Дальневосточного отделения Российской академии наук. А станция – первое академическое научно-исследовательское учреждение на Дальнем Востоке. Год рождения станции – 1932-й.
Как всё начиналось
Дендрарий – не городской парк, это площадка для учёных. Хотя одно не исключает другого: гулять можно, купив билет, и тут водят экскурсии. Основные задачи – воспроизведение, селекция и охрана растений, их использование и защита от вредителей.
Быстро шагать здесь не получится: сразу от входа дорожка тянется вверх.
Изначальной целью было освоение горных склонов, и началось всё с террасирования. Не верится, но сопки тогда были лысыми, а на месте вырубленного леса стояли ульи: здесь массово и успешно качали мёд.
Станция родилась во многом благодаря исследователю природы Дальнего Востока Владимиру Леонтьевичу Комарову. Он любил и ценил эти края, приезжал сюда с экспедициями. А в 1932-м возглавил президиум только организованного Дальневосточного филиала Академии наук СССР. Комаров считал дальневосточные леса уникальными, говорил, в России такого больше нет.
Поначалу организовали Уссурийский заповедник в Каменушке, и база была там. Но на территории «квартировали» и жильё, и скот, при том, что в заповеднике должно быть исключено антропогенное воздействие. И станция вместе с научным комплексом переехала в Горно-Таёжное. Дальний Восток тогда активно осваивался, в дендрарии начали высаживать плодового-ягодные растения и всё, что актуально для сельского хозяйства: край очень нуждался в таких исследованиях. Но сотрудники быстро пошли дальше: хорошо бы, кроме аборигенных видов, испытывать и интродуценты. То есть «пришлые» растения, переселённые сюда из родных мест. «Чужаков» высаживали между «аборигенами», и «свои» создавали микроклимат: защищали от ветра, температура была чуть помягче, чуть повыше. Вообще, говорит кандидат биологических наук и ведущий инженер Светлана Горохова, интродукция в условиях Приморья – это нелегко:
«Сложный климат. Очень холодная зима. Во Владивостоке море отыгрывает, и там есть виды, которые неплохо себя чувствуют, а у нас вымерзают: морозы доходят до -40. И влажность низкая. Зимой климат резко континентальный, летом субтропики со 100% влажностью. Мы называем это Сайгоном. Более зимостойкие виды, та же сосна сибирская, не могут здесь летом расти. А субтропические – вымерзают, как ни укутывай. В этом году зима затяжная была, холодная. Пошла посмотрела, вот у нас пересадки – порядка 200 растений выпало. Это новые, интродуценты».
Испытания проходят немногие, но отрицательный результат – тоже результат. И те, что приживаются, учёные могут рекомендовать для введения в культуру.
«Сейчас озеленение идёт полным ходом. В первую очередь, конечно, испытываются перспективные виды, декоративные, сельскохозяйственные направления. У нас пять лабораторий. Основная – дендрология. Работа строится по секциям: азиатские виды, североамериканские и прочие».
Сотрудников очень не хватает. Ехать сюда не рвутся: жить нужно в деревне. В 2010-м она насчитывала 240 человек. Сейчас ещё меньше. Зарплаты не очень высокие, а сложностей достаточно. В итоге на огромную территорию – четверо рабочих. А ещё питомник, черенкователь. Вот и теплицу запустить никак не получается.
Светлана Валентиновна тоже живёт в Горно-Таёжном. Она биолог – училась в Калининграде, в университете имени Канта. На станции с 1989 года, в дендрарии с 2011-го.
«У нас не розарий, – говорит Светлана Горохова. – Мы ближе к лесу, ближе к естественному. На Западе сейчас такие вещи начинают осознавать. К нам приезжала директор Ботсада из Санкт-Петербурга. Говорит, Света, у вас самый модный сад – в мире, не то что в России. Направление натурализации, приближённое к естественному, сейчас супермодно. А у вас, говорит, это уже есть, только поддерживай. И меньше бы сюда искусственного».
Научный поиск
Научный поиск редко выдаётся ровным. Неудач много. С тем же тюльпановым деревом, например:
«Мы тут единственными были. У дерева есть два происхождения – китайское и американское. У нас было второе. Думали, ура, окажемся впереди планеты всей. Но зимой было суперсуровое промерзание, а растение не успело заглубиться. Как ни укрывали, не помогло. Пришли, поплакали. Единственный экземпляр. Основная часть, 99%, уже на питомнике вымерзает. До дендрария доходит 1%. И из этого одного процента 0,1% от испытуемых видов проходит акклиматизацию и закрепляется в дендрарии».
Питомник проходят все. Там нет каких-то специальных условий, разве что повышенный уход. Растение «сидит» здесь до 5-7 лет, а потом переезжает в дендрарий.
А вот гингко-билоба, которое называют ботаническим динозавром, справилось. И здесь заложили целую рощу.
– Хотя у нас с питомника большую часть похитили. Это беда.
– Воруют?
– Сплошь и рядом. Придёшь и плачешь. Из дендрария в одну ночь вынесли 29 рододендронов Фори. Его сейчас трудно найти, да и такие заморочки с выращиванием! Нужны интуиция и золотые руки. Вот Шлиппенбаха полегче идёт. А такие, наиболее ценные и интересные – с ними уже сложнее.
Хвойники крадут целыми грядками. А ёлки активно спиливают «на ёлки»:
«Причём интродуценты. Из пяти пихт корейских одну в этом году спилили на ёлку. Если и в следующем так будет – всё, потеряем ещё один вид».
Из-за краж на питомнике не выращивают высокодекоративные виды.
Выдающийся биолог Иван Мичурин считал Дальний Восток Клондайком для селекционной работы.
«Только у нас дикие представители для селекции. И ценность дальневосточной флоры в морозоустойчивости. Основная часть России как раз в этой ареальной зоне».
«Мы с некоторыми растениями носимся как курица с яйцом. Пересаживаем по несколько раз. Посадили в одно место, вроде бы с учётом экологических особенностей. Нет, плохо себя чувствует. Выкапываем, садим в другое. И зачастую, в конце концов, что-то находим: где-то оно зацепилось и пошло, и пошло. У нас, допустим, айлант высочайший (в Китае его культивируют для разведения айлантового шелкопряда) плохо растёт, не плодоносит. Да, это уникум, наши минус 40 для него вообще нереальны. А при этом в Финляндии растёт. Имеет значение, откуда получены семена. Есть поэтапная интродукция, когда не сразу из тропиков привезли растение. Положим, оно пожило в Краснодарском крае, потом где-то севернее… И тут, гляжу, зацепился айлант в определённом месте. И хорошо пошёл. Правда, не плодоносит, потому что дерево такое. Начали читать про него. А он не любит близость к дубу. И любит клён. Вот он рядышком с ним, друг другу помогают».
Столько ещё непознанного. И ты читаешь природу как книгу. Светлана Валентиновна в своё время из столицы постоянно семена возила:
«Покупала на ВДНХ всякие красивые штучки. И вся эта голландская, польская и немецкая селекция вымерзала: она не для нашего сурового климата. Укрывай - не укрывай. Или солнечные ожоги. Обращали внимание? Особенно на небольших хвойниках. У хвойных и в зимний период вегетация немного продолжается. А влаги недостаточно, это называют зимней засухой. И если высокая солнечная активность… Что-то восстанавливается, что-то нет. Особенно не наши виды. Они не адаптированы к таким условиям. Но пробовать нужно. Это наша работа. Научный эксперимент».
Хрупкий мир
Здесь же, в дендрарии, принсепия китайская. Она сама из российской Красной книги, а ещё на ней живут два вида краснокнижных бабочек-голубянок. Ещё одно свидетельство хрупкости мира: выпадет один вид, и за ним потянется цепочка других.
Рододендрон Шлиппенбаха уже отцвёл. Если дословно, это розовое дерево: родос – роза, дендрон – дерево. По видовому разнообразию рододендронов Приморье самое богатое в стране: больше десятка видов. По сложности лесов мы тоже впереди: многоярусные, многопородные, многосоставные.
Чёрная пихта, как Гулливер: самое большое дерево в нашей флоре. Может подняться до 40 метров в высоту и до двух в диаметре – так говорят источники. Древесина хорошая, ценная. Была в Красной книге, а потом убрали. Почему – неясно.
«Большая часть ареала уходит в Китай и Корею. А у нас северная граница, и запасы небольшие. Не знаю, кто это диктует (речь о Красной книге). Для ботаников многие вещи непонятны. Почему те или иные виды вносят или, наоборот, убирают. Наверное, если бы ботаникам дали на откуп её составление, Книга бы выглядела по-другому. Хотя с нами сейчас советуются, но тем не менее».
А вот магнолия обратнояйцевидная – наш вид. Светлана Валентиновна экскурсантам рассказывает: песня в «Краю магнолий» не про Сочи, а про Приморье. Правда, она есть ещё на Курилах:
«Только мы имеем право краем магнолий называться. Остальное интродуценты. Это единственная магнолия, имеющая природный ареал в России».
Светлана Валентиновна говорит: в природе всё разумно, не как у людей:
«Вот той же липы у нас три вида. Мало того, что разные уровни занимают, кто нижний, кто средний. Так и цветут по очереди: если делать это одновременно – пчёл на всех не хватит для опыления. Эволюция. Условно говоря, договорились, стараются друг другу не мешать».
Орех маньчжурский – родственник грецкого. Но первый очень трудно разбить, в отличие от второго. Почему? В Греции тепло, зачем грецкому такая шуба?
В дендрарии есть роща гибридов этих двух орехов. Большая часть гибридов уже погибла, среди оставшихся есть пара деревьев с тонкостенными плодами. У них более округлая по сравнению с маньчжурским орехом форма. Но в основном выжили те, где больше «нашей» крови.
«У нас была роща грецкого ореха, народ мешками его заготавливал. Растениям было уже по 60 лет. Казалось, ничто их больше не возьмёт. Но пришла суперзима, и вся роща выпала. Вот так бывает: растение начало плодоносить, мы уже говорим, что оно перспективно для наших условий, можно с ним работать. А оно пообещало и обмануло. Вот видите, высаживались наши виды, а между ними интродуценты. Ни одного теперь нет. Выпадают со страшной силой. Особенно рядом с хвойными. Не так много растений, которые могут сосуществовать».
Почему некоторые деревья в городе умирают
Одной причины на всех нет, конечно. Многие виды, говорит Светлана Горохова, дымо- и газонеустойчивы. Растения либо засыхают, либо переувлажнены. После пересадки им нужно внимание: несколько лет ухаживать, поливать, помогать укорениться.
«Выдернули, ободрали корневую систему, ему же надо помочь, чтобы закрепилось. Я ни разу не видела, чтобы в городе после пересадок проводился полив в течение какого-то периода. А главное, не учитывается экология растений: устойчивы они, неустойчивы, куда их посадить».
Многие виды, как и люди, не уживаются друг с другом. Это тоже нужно иметь в виду.
«Ещё, мне кажется, ошибка озеленителей, что перекинулись на западные виды. Они вообще в наших условиях не адаптированы. И заразу всякую приносят. У нас сейчас с можжевельниками проблема и с яблонями – занесли какую-то заразу. Грибок, на растениях такие грибы… Боремся. Если не обрабатывать, не убирать, растение погибает».
Кроме того, нужно учитывать корневую подвижность. Она бывает очень высокой. Как у сумаха – рядом с питомником уже образовалась рощица.
«Обкашиваем, иначе всё было бы заполнено. Он очень декоративен, особенно осенью, и его начали широко использовать в озеленении. Было одно растение, и он быстро превратился в рощу Благо живёт недолго. Но если процесс не контролировать, за два-три года заполонит огромную территорию. Если некуда ему эту поросль девать – пространство замкнутое, лучше вообще не связываться. Ну да, красиво. Приедьте к нам, посмотрите, и достаточно».
Зелёная аптека
На Дальнем Востоке очень много ценных растений, интересных для медицины и фармацевтов. Но большинство не прошли фармакопею. Это собрание документов и статей, регламентирующих требования к качеству лекарственных средств. Затея дорогостоящая, ей занимаются институты. Светлана Валентиновна говорит – все растения лекарственные, в том числе ядовитые:
«Главное, найти от чего. И дозу, чтобы не перестараться. Вот та же лиана пуэрария, которая тоже растёт в дендрарии. В Корее чего только из неё не делают, а у нас никак. Китайцы считают, если не знаешь, от чего растение, смотри на цвет. Жёлтый – печень, голубые цветы – лёгкие. Красные, как кровохлёбка, – кровь. А вообще всё зелёное – это психика. Ходите, наслаждайтесь зелёным и будете психически здоровы».
Дендрарий в лесу
У всех ботанических садов одно направление – семенной обмен. Дендрарий тоже его участник: здесь есть свои селекционные виды и сорта. Но вот, например, редчайший алангиум платанолистный семена пока не даёт, и его отправляют черенками. Естественный ареал этого растения почти в 300 километрах в Китае, а в дендрарии две небольшие популяции. Скорее всего, антропогенные: ненамеренно занесённые человеком. Как это бывает? Может, «виновата» обувь. В России алангиум растёт только в Приморье. Когда растение обнаружили 20 лет назад, не сразу смогли идентифицировать. Оно значится в Красной книге региона.
Огромная территория не огорожена, так что животные заходят – это ведь лес:
«Я в ту сторону шла, – показывает Светлана Валентиновна. – Слышу – негромкий рык. Я шаг вперёд – опять рычит. А на следующий день говорят: девочки, в дендрарий не ходите, там тигр. И медведи ходят, мы видели. И кабаны – как к себе домой. А барсуки у нас стационарно живут».
Если не делать, то, чем занимаются сотрудники дендрария, прекратить уход за растениями, через 7-10 лет выпадет 90% интродуцентов. Всё забьёт естественная растительность. А ещё лет через десять перестанет существовать и дендрарий.
Последние прогулки для «одиночек», без экскурсовода, будут 13 и 14 июня. Потом дендрарий для самостоятельных гостей закрывается и откроется только 1 сентября. Стоимость билетов – 300 взрослый и 250 детский, до семи лет – бесплатно. Дендрарий открыт в выходные с 10:00 до 18:00, касса работает до 17:00.
А вот группы экскурсовод водит всё лето, но должно быть не менее восьми человек. Стоимость билета – 500 рублей. Телефоны для записи: 8 (924) 235-35-33 и 8 (4234) 39-11-19.
Зимой экскурсии не водят. Дендрарий чистят, здесь очень много работы. Нужно убирать ветки, и не только их. Ну и деревья не вечны: кто-то, как в испанской пословице, умирает стоя, а кто-то ложится на землю.
